я уже сказал, и ярость, в которую он впал при этой новости, соответствовала неистовству его характера. Он бросался на землю, бился головой о стену, рвал на себе одежду, заносил меч на отсутствующий сенат. Наконец, его с трудом удалось увести в его покои, где, применяя достойное его средство, он утопил в вине мысли, вызывавшие его бешенство.

На следующий день, немного успокоившись, он собрал военный совет, чтобы решить, как поступить в такой ситуации; а на третий день созвал свою армию, в которой не могли не знать о происходящем в Африке и Риме. Но страх перед Максимином был так велик, что никто не осмеливался открыто говорить о том, что все знали. Боялись шпионов, рассеянных повсюду, которые следили не только за речами, но и за жестами, и выражением лиц. Все ждали, когда грозный император сам выскажется.

Речь Максимина была чисто военной и немногословной. Да и то она была не его, и он вынужден был читать ее.

– Товарищи, – сказал он солдатам, – я сообщаю вам о событии, которое вас вовсе не удивит. Африканцы нарушили свою верность; но нет – они не нарушали ее, ибо никогда ее не имели. Они провозгласили императорами двух Гордианов, отца и сына, из которых один настолько дряхл от старости, что едва может встать с постели, а другой настолько изнежен удовольствиями, что недуги, порожденные его развратом, заменяют ему старость. А наши почтенные сенаторы, убившие Ромула и Цезаря, объявили меня врагом государства, в то время как я сражался и побеждал ради них: они включили в то же осуждение вас и всех, кто следует за мной, и даровали имя Августа двум Гордианам. Так что, если у вас есть сердце, если у вас есть силы и мужество, – пойдемте против сената и африканцев. Вся их добыча будет вашей.

Эта речь дышала лишь угрозами и воинственным пылом; но солдаты не проявили того рвения, которого желал их вождь. Он не сумел снискать их любовь, и когда они ему понадобились, он нашел их равнодушными к его делу. Это заставило его потерять бесконечно драгоценное время. Если бы он немедленно вступил в Италию, сенат не имел бы сил ему противостоять. Вместо того чтобы действовать, Максимин был вынужден попытаться пойти путем переговоров. Он предложил сенату амнистию, если те вернутся к нему. Но его обещаниям не доверяли, и не без оснований. Его предложения были отвергнуты, и сенат думал лишь о том, как защититься от его оружия. Он назначил двадцать комиссаров из своего состава, разделив между ними Италию и возложив на каждого оборону вверенного ему округа. Были проведены наборы войск и всевозможные приготовления к войне. Но вскоре в Африке произошла катастрофа, вновь повергшая Рим в смятение.

Капелиан, наместник Нумидии, поставленный Максимином, всегда был неприятен Гордиану, который, едва став императором, немедленно сместил его и назначил преемника. Этот наместник имел под своим командованием войска для защиты своей провинции, граничившей с беспокойными и воинственными варварами. Он воспользовался силами, которые были у него в руках, чтобы не подчиняться новому императору, чья власть еще не окрепла. Более того, под предлогом верности своему государю и мести за Максимина, он собрал свои войска в армию и двинулся на Карфаген. Гордианы были крайне встревожены этим внезапным нападением. У них было мало регулярных войск. Город Карфаген был полон огромным количеством народа, но изнеженного роскошью, не имевшего никакого военного опыта и запасов оружия. А Гордиан-сын, который один мог и должен был возглавить их, обладал малым опытом и умением в военном деле. Однако опасность была неминуема – сражаться было необходимо. Гордианы присоединили к немногим имевшимся у них солдатам множество жителей Карфагена, которые проявляли больше рвения, чем умения, и представляли собой скорее беспорядочную толпу, чем армию. Даже оружия, как я уже сказал, у них не хватало. Каждый взял то, что оказалось под рукой: один – топор, другой – охотничий нож; лучше вооруженные имели копья, некоторые – длинные шесты с заостренными концами. Молодой Гордиан выступил против врага с этой собранной толпой. Незадолго до битвы яростная буря окончательно расстроила их ряды и внесла смятение. Они не продержались и мгновения против хорошо вооруженных войск, привычных к военным действиям. Люди Капелиана лишь убивали, устроив ужасную резню побежденных. Сам Гордиан остался на поле боя, погребенный под грудой мертвых тел, среди которых невозможно было ни найти его, ни опознать.

Старый император узнал о катастрофе, увидев беглецов, теснившихся у ворот Карфагена, преследуемых победителями, которые вонзали мечи им в спины. Поскольку проходы были слишком узки для толпы, резня повторилась там с той же жестокостью, что и на поле боя. Наконец, Капелиан триумфально вошел в Карфаген, и Гордиан, увидев это, впал в отчаяние. Лучше чем попасть живым в руки врага, он предпочел лишить себя жизни и, запершись в комнате, повесился на поясе, который поддерживал его одежду. Так погиб этот достойный старец, безусловно заслуживавший лучшей участи. Он вкусил от верховной власти лишь тревоги и горечь. Его правление, короткое как сон и так несчастливо завершившееся, длилось менее шести недель. Он был провозглашен императором в середине мая, и, согласно наиболее вероятному мнению, погиб до конца июня того же года. Он оставил после себя внука, наследника своего имени и любви римлян.

Капелиан воспользовался своей победой так, как мог бы поступить сам Максимин. Он залил Карфаген кровью, и те из знатных граждан города, кто избежал гибели в битве, были все перебиты по его приказу. Он отдал на разграбление своим солдатам и храмы, и общественные сокровищницы, и дома частных лиц. Он совершил такие же насилия в других городах африканской провинции, которые свергли статуи Максимина и уничтожили почести ему. Он прошел по ним всем, убивая вождей, угнетая народ, опустошая поля и всегда отдавая добычу солдатам, следовавшим за ним. Он демонстрировал великое рвение, мстя за обиды своего государя. В действительности же он работал на себя, заручаясь расположением войск, чтобы возвыситься с их помощью до первого места, если Максимин падет. Но эти планы рассеялись как дым. Из последующего хода истории мы видим, что Капелиан так и не достиг императорской власти. Это все, что нам известно. Наши авторы так небрежно относятся к истории, что, выведя этого действующего лица на сцену, оставляют нас в неведении о его дальнейшей судьбе.

Когда в Риме узнали о поражении и смерти Гордианов, скорбь и страх овладели всеми сердцами. Сенат и народ, объединенные общими чувствами, горько сожалели о князьях, на которых возлагали свои надежды; а мысль о жестокости Максимина, усиленной жаждой мести и готовой обрушиться на них, повергла их в сильнейшую тревогу. Сенат не ограничился пустыми сетованиями. Это мудрое собрание приняло действенные меры, чтобы отвести опасность. Видя себя загнанным в тупик, где необходимо было либо погибнуть, либо погубить врага, оно решило занять место, оставленное Гордианами, и дать империи вождей.

Решено было избрать не одного императора, а двух, и на это решение повлияли две причины. Во-первых, сенаторы полагали, что императорская власть, разделенная между двумя коллегами, будет менее деспотичной; кроме того, дела были достаточно трудны, а опасности столь многочисленны, что требовалось два правителя: один отправился бы на войну против Максимина, а другой остался бы в Риме, чтобы удерживать умы, взволнованные и разгоряченные столькими стремительными переворотами. Выбор пал на Максима и Бальбина, двух знаменитых мужей, уже входивших в число двадцати комиссаров, назначенных сенатом для защиты Италии. Вот что история сообщает нам о них до их возвышения до императорского сана.

М. Клодий Пупиен Максим, которого мы будем называть просто Максимом, был человеком низкого происхождения, сыном кузнеца или колесника; но он возвысился благодаря своим заслугам. С юных лет он проявил склонность к военному делу и отличился в нем. Пройдя различные ступени военной службы, он достиг возможности претендовать на должности в Риме. Он стал претором, и поскольку